До чего доводит охота к злословию! Недавно рассказывала я вс° это в одном очень порядочном обществе. "Может быть, - заметили мне, - M-de de Sta°l была не что иное как шпион Наполеонов, а княжна ** доставляла ей нужные сведения". - Помилуйте, - сказала я, - M-de de Sta°l, десять лет гонимая Наполеоном, благородная, добрая M-de de Sta°l, насилу убежавшая под покровительство русского императора, M-de de Sta°l, друг Шатобриана и Байрона, M-de de Sta°l будет шпионом у Наполеона!...ё "Очень, очень может статься," - возразила востроносая графиня Б. - "Наполеон был такая бестия, а M-de de Sta°l претонкая штука!" Все говорили о близкой войне и сколько помню, довольно легкомысленно. Подражание французскому тону времен Людовика XV было в моде. Любовь к отечеству казалась педанством. Тогдашние умники превозносили Наполеона с фанатическим подобострастием и шутили над нашими неудачами. К несчастию, заступники отечества были немного простоваты; они были осмеяны довольно забавно и не имели никакого влияния. Их патриотизм ограничивался жестоким порицанием употребления французского языка в обществах, введения иностранных слов, грозными выходками противу Кузнецкого моста и том.<у> подоб.<ным>. Молодые люди говорили обо всем русском с презрением или равнодушием и, шутя, предсказывали России участь Рейнской конфедерации. Словом общество было довольно гадко. Вдруг известие о нашествии и воззвание государя поразили нас. Москва взволновалась. Появились простонародные листки графа Растопчина; народ ожесточился. Светские балагуры присмирели; дамы вструхнули. Гонители французского языка и Кузнецкого моста взяли в обществах решительный верх и гостиные наполнились патриотами: кто высыпал из табакерки французской табак и стал нюхать русской; кто сжег десяток французских брошюрок, кто отказался от лафита и принялся за кислые щи. Все закаились говорить по-французски; все закричали о Пожарском и Минине, и стали проповедовать народную войну, собираясь на долгих отправиться в саратовские деревни.